9 января - тоже Святки

[sart27]

 Стихи, писавшиеся в «до-гутенберговскую» эпоху самиздата, В.К. перепечатывал  и дарил - давал почитать знакомым (4 экз. - стандартная закладка пишущей машинки; количество  увеличивалось уже за счет переписанных копий). Круг общения был большим, к тому же с годами менялся. Многие, кому  попали в руки авторские экземпляры  70-80-х,   хранят  его стихи -- за что этим читателям  поклон. Подборка стихов, сохраненных в одном из домашних архивов,  здесь:

http://docs.google.com/View?docid=dhcsjrmw_94dd9gvd&revision=_latest

 Три текста – «Холода столько…», «Просуществуешь в оранжевом шаре…», "Что еще винного в них..."  не включались потом автором в сборники ( машинописные, разумеется). А три стихотворения с общим названием «Постоялец» были cоединены - при помощи музыкального приема - в одну большую элегию (Боратынский всегда был рядом и значим). В благодарность публикатору   хочу показать окончательную редакцию этого петербургского текста.

 

 

       Постоялец 

В черный угол пусти постояльца –

обживется, повесит гравюрку

над кроватью. Любовь к Петербургу –

что-то вроде отсохшего пальца.

 

Покажи ему — и обнажится

в ущемленно-ущербной гримаске

двор больных голубей, бледной краски,

да в известке – плечо очевидца.

 

Под грузила Петровского флота

подставляю угрюмое темя,

и за каплею капля – долбленье,

что история – только работа.

 

Я зачем тебя, сукина сына,

допустил доползти до постели?

чтобы видел: во гнили и цвели

издыхание карты красиво.

 

Мне и юности жалко смертельной,

и несносно желанье возврата

под андреевский выстрел фрегата,

в недостроенный лес корабельный.

 

Мне и стыд – но смотрю на подделку

под баранье волненье барокко,

восхищаясь: проглянет жестоко

старой краски пятно сквозь побелку.

 

Проглянуло — и словно бы ожил

мертвый город, подвешенный в марле, —

влажный сыр, высыхая в овчарне

для рождественской трапезы Божьей.

                      

                                                         Разве нам не оправданье

                                                         черт любимых заостренье,

                                                         если остроту старенья

                                                         раньше нас узнали зданья?

 

                                                         Сквозь аморфные жилища

                                                         с вязкими узлами быта

                                                         разве радость не раскрыта

                                                         притчей Господа о нищем?

 

Посмотри на себя, отвращаясь,

перед бритвенным зеркальцем рая –

до пореза и шрама на шее

истончается линия – жалость.

 

Истончается взлет стреловидный,

упирается в яму под горлом...

Говоришь ли в углу своем черном,

что безбедно живу, безобидно,

 

или горькому зернышку предан,

(подоконник, растенье-обида)

отвернуться не в силах от вида

синих губ под искусственным светом.

 

Что нашепчут? Какого Гангута

многолетнюю славу-гангрену?

Прижимаясь к надежному тлену,

к брызгам трупного яда-салюта!

             

                          Ты спишь ли? Затекает локоть

                          и слышать каплю жестяную –

                          что карту рвущуюся трогать,

                          среди ладони со стеною…

                              

                          Касаясь мысленно бугристой

                          поверхности изображенья,

                          я избираю пораженье

                          как выход или выдох чистый.

 

                          Да правда ли не сплю со спящей?

                          Мне кажется, одно притворство –

                          дыханья сдавленная горстка,

                          дождя и тяжелей и слаще.

 

                          Разве переменой стиля

                          не оправданы измены?

                          Замутненный взор Камены

                          каменной исполнен пыли.

 

                          Труден между сном и явью

                          сгиб руки. Ее затылок

                          тяжелеет. Я не в силах

                          высвободиться из заглавья.

 

Постояльца пусти в черный угол!

Кроме камеры-койки-обскуры,

есть иллюзия архитектуры,

перспектива ночей в коридорах.

 

Мне – цитация, копия, маска,

Аз воздам обнажением мяса

и за ржавчиной красной каркаса –

всей земли наготой ариманской!

                                  

                                   19 июня – 4 июля 1974