Рассказ Виктора Кривулина

[sart27]

Это далеко не всем моим друзьям интересно -  некоторым филологам и поэтам, разве что. Иллюстрации к рассказу-эссе (это только первая часть большого текста), - следующим постом.

 

Шестое стихотворение, данное в контексте:
«ПОЛДНЯ ДЛИНОЙ В 11 СТРОК»
(рассказ, записанный как приписка к письму).
                                Посвящается моим московским друзьям.

 

 

 

 

Новый год я встречал в квартире, окна которой выходили на речку Карповку, в огромной пустой комнате. Я и ученик Павла Филонова, коллекционер К. (это действительно первая буква его фамилии, а не кафкианская анаграмма), стояли у окна. Рама в стиле модерн, линии «либерти» и проч.: почему-то кроме нас двоих в комнате никого не было, на улице – тоже. К. сказал, что Филонов жил в соседнем доме и что он зимой 40 года, кажется, самой суровой лет за сто, шел ночью от художника к себе домой, на Пески, шел пешком в метель и что Филонов жил тогда очень одиноко, в огромной пустой комнате, окна которой выходили на речку Карповку.

(написано через два дня другими чернилами) _________ мела поземка, и Филонов, в ночь на новый сороковой год (так вспоминал другой его ученик, старик, с лицом шестилетнего ребенка) тоже видел ее, если смотрел в окно и ему открывался тот же вид на скрещенье Карповки с Каменноостровским проспектом, что и мне сейчас; спустя 37 лет, когда я смотрю в окно и думаю, что вряд ли Филонов мог предаваться бессмысленному и бездеятельному созерцанию, как это делаю я сейчас, – потому что он был сосредоточенный на взгляде внутрь вещей, аскетичный человек и аналитический художник (он сам так называл себя). О Филонове можно говорить много, и об нем уже много пишут, но все неправильно, и когда-нибудь __________

 (записано через неделю, другими чернилами) ……. к новогоднему вечеру я вернусь еще – писать приходится урывками, а сейчас меня беспокоит другое. Разговор о Филонове случился семь месяцев назад и только сейчас я понял, почему вспомнил о нем девятью днями раньше – и почему не могу забыть все эти девять дней, что помню рассказ К. Дело в том, что три дня назад я попробовал писать – полдня свободных от уроков. Начинал трижды, с разных исходных точек – был один, как называют, «образ» – полузрительный, полусознательный, и не образ даже, не мысль-видение, а горькое, острое и очень простое чувство, что со временем у меня остается все меньше возможностей (Господи, это так естественно – в чем же дело?), все уже жизнь, пока не сведется в точку, в лучшей случае – в линию. В первый раз слово «ВОЗМОЖНОСТИ», со всей своей грубо-рациональной, философской атрибутикой (Аристотель: actus potentia), выперло в начало второй строки, после резкой оа            е        е, а – это было отвратительно, хотя вызывало видение раковины, которая называется «морской гребешок», – волнистой, бугристо-известковой, и дальше: графему , веера («возможностей!?» волн?). Уже после первых 2-х или 3-х строк, графема веера-раковины упростилась до (омеги), и оттуда вылез прямой шнур к Тейяр де Шардену – эволюции – мандельштамовскому Ламарку. Но то был эволюционный тупик, о чем говорил ритм – вялый, автоматичный, обкатанный. То была наезженая дорога: ямб, хотя и гармоничный фонетически, но невероятно невыразительный __________

 Вторая попытка, уже с чувством надвигающейся неудачи. «Возможности» ударной ритмико-смысловой позы не вынесли, уехали в ритмическую яму середины третьей строки, провалились. Выделилась «омега», стала под рифму, но не зарифмовалась, ослабла и ушла в пассивное начало третьей строки. Главное, ритм ощущался все более безжизненным – вечнорусский инерционный ямб.

 

_____ и в третий раз начал сначала. Ритм поддался, ожил, в верный момент обрел энергию – хрупкость ломкой раковины, шум моря, но на третьей строке – «Кто услышал раковины пенье…» – покатился вслед за «одесской школой» по плоскому прибрежью. Возможность того, что мой текст соотнесут с Багрицким, отравила все. У меня опустились руки. Я лег, закрыл глаза, захотелось есть. Я вышел из дому, пересек улицу – молочная закусочная прямо напротив моей парадной – и почему-то прошел дальше. Остановился перед витриной рыбного магазина. Завалена всякой морской дрянью (реклама товара): обрывки сетей, похожие на паутину, консервные банки в разном положении, сухая галька в песке, ставшем пылью. И посередине всего валялся громадный морской гребешок, который хоть и присыпан пылью, и отражает что-то от стекла, не потерял этой способности… Я подумал, что зрение мое становится со временем все более тусклым__________

(записано утром следующего дня, чернила те же) – Привожу промежуточные варианты начала:

 I.      Точка отталкивания – невозможность действия («художественного») – сюжета.

Сюжет не нужен. Веер
                                                         возможностей окаменел
                                                           омегой известковой
                                                            морского гребешка____________

 Показалось, что слабо ощутимо «СУЖЕНИЕ» человеческих возможностей во времени; следует изменение этого варианта:

                                            II. Сюжет не нужен. Суживаясь веер
                                                возможностей окаменел
                                                омегой известковой
                                                морского гребешка (дальше пошло легко и сразу):
                                                и в окна, выходящие на север,
                                                 ворвался говор бестолковый,
                                                 балтийский холод язык

______
«сюжет» получил осуровленное, аскетическое звуковое отражение, «сюжет» – «сужение просвечивает значение предопределенности, того, что “суж–д–ено”». Окна комнаты моей выходят на север, они раскрыты. Казалось бы, мир должен расшириться, и он сужается по мере движения от α к ω. Движение в стихе свободное: к миру (окна выходят на, холодному, чужому – и мира ко мне (ворвался холод). Тут шум улицы, сквозь окно доносящийся – балтославянский язык, именно «балто». Семистишие слишком замкнуто, развития нет, форма слишком «содержательна» и рассудочна. Следует новый вариант с попыткой большего напряжения (неожиданности) логический связей, с ложными смысловыми "нишами-лакунами" при переходе от предмета к предмету:

III. В лучах омеги известковой,

по вееру морского гребешка,

свет северный скользит. Сюжетец бестолковый,

сужаясь, сводится к законам (вар.: к развитью) языка,

к постройке водоплавающей фразы.

Среди возможностей чужих

Есть раковина паузы… рассказы,

(вар.: есть пауза, когда молчат рассказы)

Что мысленно сказав, что можно – пережив

И в этой паузе, на бессюжетной почве_{…_________}

 Снова обнаружен ложный – "очевидный" ход. Ритмическая инерционность, суксессия стиховой формы, механическое присоединение новых сегментов-строк, линеарное их нанизывание, перечислительная интонация – вот стержень и "сюжет", иначе говоря, стержень и сюжет – прямая стихотворная пошлость. В окончательном варианте звучит так:

                                                      Лучи омеги известковой,

По вееру морского гребешка –

свет северный. Сюжетец бестолковый,

сужаясь, сводится к развитью языка,

к постройке водоплавающей фразы…

Среди возможностей чужих

есть пауза для своего рассказа,

есть раковина жизни. Переплыв

кино старинное, с обильем приключений,

с подобьем правды (рыцарский роман),

ты вне событий, как бы в некой Вене

всемирный беженец из обреченных стран, и

из области полунощной – в лучах

омеги-раковины… И окаменели

 

_____ дальше работа прервана. Стихотворение свилось в кольцо. Весь смысл возни с ним – раскачать ритм, оживить его, а результат обратный: по мере переделок ритм унифицируется все более. Зато вошли побочные смысловые линии: взгляд-на-жизнь-со-стороны («кино» «вне» и т.д.), память о Льве Александровиче Рудкевиче (и вообще об уехавших), всемирное изгнание евреев из обреченного «союза» (Вена – путь кровоснабжения). Итак, кино, взгляд-со-стороны (из зала)… «Не-участие» - это взамен «бессюжетности» жизни. Но «Сюжет», то есть метачеловеческий смысл исторического и любого действия, несомненен для меня. Это Мировой океан, где родной язык, для забвения которого мы «бежим» (Вена), - где язык – и Ноев ковчег, и гигантская плывущая раковина с новорожденной Афродитой (Ботичелли). Итак – кино, и бегство, и спасение в раковине (окаменелой) языка (забвенного, мертвого). Такой язык обеспечивает право на неучастие в жизни, и кино – самое устарелое (самое быстростареющее?) из искусств – дает пластический идеал неучастия: мы смотрим и мысленно проживаем невозможное, как в средние века читали приключенческий рыцарский роман те, кому жизнь отказывала в «сюжете». Ибо рыцарский роман – это идеальная (окаменелость раковины) жизнь рыцарства после крушения (так ломается раковина) рыцарства в жизни. И рыцарство – это прежде всего путь ко Гробу Господню, где и погреблась рыцарская эпоха. И снова: Палестина – единственный выход из России во вне (лаз-в-мир), скорее не столько для евреев, сколько для русской культуры. Но меня выход этот не устраивает: он слишком «автоматичен» и предвзят, и движение стихового ритма совершенно «заавтоматизировалось» (ведь можно так сказать, правда? – ср. у Набокова «запаркованный автомобиль»). Были две живые строчки – первые, в которых синтаксис еще был напряжен, где отсутствовали сказуемые-предикаты, где функцию носителей действия выполняли сами предметы, а действие, заключенное в вещи – всегда чистая возможность. Но исподволь победил ритм общего бегства, текст провалился. Чувство обиды и поражения. Ненависть к тексту. Если бы возможно было, я бы убил его. И когда уже совершенно безнадежно и отвратительно вернулся я к тексту – чтобы взглянуть и забыть о нем – когда я по-настоящему возненавидел текст и себя, отраженного в нем – когда я с отвращением вернулся к нему, чтобы взглянуть и выбросить и забыть – ----- что-то случилось. Он произошел заново, без моего вмешательства. Ни слова не изменил я в нем, - он сам изменился, и я только записал его. ______

 ______ (записано в тот же день, чернила другие):

Веер гребня морского – омега

известковых лучей.

Веер возможностей окаменелых.

Северный свет побережья

брезжит ничей.

Нет ни сюжета, ни путешествий.

Пауза – раковина, жест речевой.

Волны белобалтийской кровельной жести

или бескровные губы,

суженные до свиста, -

дом твой.

 Не язык бегства, но язык – дом и кров. Острота и резкость – прибрежный ветер, внезапно меняющий силу и направление. Кроме одного, все предложения назывные. Во всем стихотворении только один глагол. Все действия взяли на себя предметы. Царство чистой возможности. Но это еще не все. Была попытка навязать тексту свою волю, попытка новой строфы – и нового «своего» витка:

 

К воспоминанию сводится действие света_____

Эта строка написана дважды – в конце одной страницы и в начале другой в последнем случае – зачеркнута. От нее пахнуло обрыдлой уже ностальгией. Я смотрел назад, а он, текст, уже был настоящим. Настоящим.

 

Comments

[ne-goya.livejournal.com]

Интересно, видимо все творческие процессы - родственники. Похоже возможно иногда и происхождение картины описать, ее внутреннюю логику и обосновать принятие решений.

[kototuj.livejournal.com]

Здорово.

[sart27.livejournal.com]

Ну это и есть как бы попытка понять изнутри аналитеческое искусство, с главным принципом Филонова, чему он учеников и учил: начинай писать картину м любой точки. Пять вариантов стихотворения, которое уходит каждый раз в разные стороны, а потом само диктует правил, поэт только подчиняется внутренней логике его. Как-то так, да.
Блин, пишу за аспиранта (публикацию ему сдавать, выбрали этот рассказ), а свою статью в словарь заваливаю, - по иронии судьбы, как раз о Филонове, о его поэмах.

[sart27.livejournal.com]

Рада, что нескольким людям это может быть интересным.

[kototuj.livejournal.com]

А как творческая кухня большого поэта может не быть интересной?
Да и творческая кухня в принципе...

[ne-goya.livejournal.com]

Это не только аналитическое искусство так функционирует, а любое серьезное. Только в живописи варианты не остаются, а ложатся рубцами под верхние слои. Их вроде почти и не видно, но тем не менее именно они и придают живописи глубину, действуют изнутри.

[pinfix.livejournal.com]

Потрясающе! Спасибо за путешествие по параллельным реальностям...

[i-sh.livejournal.com]

Потрясающе интересно.
Ваш нефилолог ))

[ilja-kukuj.livejournal.com]

Большое спасибо!

[reader-n.livejournal.com]

о, Г-ди! - *Есть раковина паузы…*

последнее время очень часто приходит мысль, что благодаря(?!) компу у меня вовсе нет черновиков...

[walentina.livejournal.com]

точно ты...

[walentina.livejournal.com]

спасибо за пост. Лопухи, из которых растут стихи, процесс роста и результат - ничего интереснее в мире нет)

[sart27.livejournal.com]

Ну если этот текст показался интересным, подвешу-ка вторую часть рассказа. Он заканчивается парадоксом.))

[walentina.livejournal.com]

заинтриговали, ждем-с)

Никогда не сомневайтесь - Вам интересно все интересное нам)

[sart27.livejournal.com]

Спасибо. Подвесила.

[bay-go-fu.livejournal.com]

интересно и поучительно для меня - в последнее время всё больше вычёркиваю - нет, чтобы дать тексты "прорасти" в разные стороны, а там, где и окрепнет...
был рад увидется - Борьке спасибо, а то зарылся я в семье, как клоп...

[sart27.livejournal.com]

Меня тоже Боря вытащил, тоже была рада.

[bay-go-fu.livejournal.com]

расстратил все силы на нас и хворонул слегка

[sart27.livejournal.com]

Он у меня дома уже перед чтениями расклеивался, на одном драйве вечер вытянул, - и отличный вечер. Еще в Питере?

[bay-go-fu.livejournal.com]

он здесь до 9-го - предполтосное состояние души и тела

[tschausy.livejournal.com]

Захватывающе, как приключение.
Редкий дар рефлексии, обращенной на себя.
Собственно, кроме "Как делать стихи" - где про "памяти Есенина" - ничего в этом роде в голову не идет. Что-то еще в "Даре" было, кажется.
Но насколько тут всё воздушнее, адекватнее, по незатянутым еще следам по воде...

[sart27.livejournal.com]

Спасибо. Опубликовали это в последнем ежегоднике Пушдома. Следующие два поста - продолжение этого. Все черновики вариантов, о которых здесь речь, сохранились: документально точное описание процесса.