sart27

Иногда одного слова достаточно, чтобы найти ключ к пониманию стихотворения - даже того, что наизусть помнишь. ЧЕСНОК: чесенъ (церковнославянское); чесновитъкъ или чесновитьцъ (древнерусское).

Черьствый – искреннейший (для друга черьствы – для искреннейшего из друзей).

НАТЮРМОРТ С ГОЛОВКОЙ ЧЕСНОКА

Стены увешаны связками. Смотрит сушеный чеснок

с мудростью старческой. Белым шуршит облаченьем -

словно в собраньи архонтов - судилище над книгочеем:

шелест на свитках значков с потаенным значеньем,

стрекот письмен насекомых и кашель, и шарканье ног.

Тихие белые овощи зал заполняют собой.

Как шелестят их блокноты и губы слегка шелушатся!

В белом стою перед ними, - но как бы с толпою смешаться!

юркнуть за чью-нибудь спину, ведь нету ни шанса,

что оправдаюсь, не лягу на стол натюрморта слепой!

                   Итак, постановка.
         Абсолютную форму кувшину
         гарантирует гипс. Черствый хлеб,
         изогнув глянцевитую спину,
         бельмо чеснока, бельевая веревка
         сообща составляют картину
         отрешенного мира, но слеп
         каждый, кто прикасается взглядом

                    к холстяному окну.
         Страшен суд над вещами,
         творимый художником - Садом!
         тайно, из-за спины загляну —
         он пишет любви завещанье:
         ты картонными кущами и овощами
         воевала с распадом.

Но отвернемся, читатель мой. Ветер и шепот сухой.

В связках сушеный чеснок изъясняется эллинской речью.

В белом стою перед ними — и что им? за что им отвечу?

Да, я прочел и я прожил непрочную чернь человечью

и к серебристой легенде склонился, словно бы к пене морской.

Шелест по залу - я слышу - но это не старость,

так шелестит, исчезая из лодки - ладони моей,

пена давно пересохших, ушедших под землю морей...

Мраморным облачком пара, блуждающим островом Парос

дух натюрморта скользит — оживает и движется парус —

там не твоя ли спина, убегающий смерти Орфей?

                И не оглянуться!
      Но и все, кто касался когда-то
      бутафорского хлеба, кто пил
      пустоту, что кувшином объята -
      все, как черные губы, сомкнутся
      в молчаньи художника - брата,
      недаром он так зачернил
      дальний угол стола.

Жизнь отходит назад

дальше, чем это можно представить!

Но одежда Орфея бела

как чеснок. Шелестя и листая,

(между страницами памяти

черствые бабочки спят)

шелестя и листая,

на судей он бельмы уставит,

свой невидящий взгляд...

1973