sart27: (Default)
[personal profile] sart27

Елена Игнатова
НИЦШЕАНЦЫ

«Серебряный век» в сознании следующих поколений представлялся временем расцвета культуры, искусства, жестоко оборванным социальными потрясениями. Это был миф о коротком, но ослепительном взлете, и нам оставалось только скорбеть о тех временах или пытаться связать нити, продолжить прерванную традицию. Среди «реставраторов» были талантливые поэты, но, пожалуй, убедительнее всего некоторые особенности «серебряного века» воссозданы в творчестве петербургского поэта Елены Шварц.
Начало двадцатого века было отмечено кризисом традиционной церковности, стремлением реформировать православие, сопровождавшимся в среде русской интеллигенции ростом интереса к другим религиозно-философскими учениям: теософии, антропософии, оккультизму, к идеям Владимира Соловьева, Николая Федорова – всего не перечесть. Однако наиболее значительное влияние на культуру «серебряного века» оказали идеи Ницше, в частности, его апология дионисийства – темного, стихийного начала в творчестве наряду с гармоничным, «апполоническим». Первыми идею о двойственной, противоречивой природе творчества восприняли символисты, и не случайно двойственный образ «Зверь-Цветок» Елена Шварц позаимствовала у символиста Константина Бальмонта. Наряду с идеей дионисийства Ницше выступает с апологией Сверхчеловека, которого противопоставляет миру «маленьких людей», и с проповедью имморализма, которые получили развитие в литературе «серебряного века». Ницшеанству в творчестве Владимира Маяковского и одного из самых ярких современных поэтов – Елены Шварц посвящены эти заметки.
Выбор не случаен, поскольку широко образованная, рафинированная Елена Шварц в числе наиболее значимых предшественников неизменно называла Маяковского. Ему посвящено эссе Шварц «Реквием по теплому человеку, или Маяковский как богослов» – декларация сверхчеловеческой, высшей природы Поэта, которому присущи «дионисийское бешенство, нечеловеческое сострадание ко всему, само над собой издевающееся, и гигантизм». У Маяковского, правда, дионисийское бешенство чаще всего проявляется в агрессивном самоутверждении, но это характерно для «сверхчеловеков»: как иначе убедить мир, что ты – «сверх-…»?
«Человек ли он? – размышляет Елена Шварц. – Он – поэт, значит, уже нет или еще нет, а человеком только прикидывается». Экстатический культ Поэта – важный элемент культуры «серебряного века», в предыдущие и последующие времена до подобных крайностей, кажется, не доходило. Итак, Поэт-Сверхчеловек следует своим законам, отвергая все этические установления и враждуя с теми, кто им следует. По словам Ницше, «маленьким людям нужны маленькие добродетели – трудно мне согласиться, чтобы маленькие люди были нужны!». В дореволюционных стихах Маяковского «маленькие люди» – это буржуазное общество, в советских – бюрократы, мещане, классовые враги и т. д., но разницы, в сущности, нет, все они – бесполезные, сорные существа рядом с тем, кто только прикидывается человеком. Строка Маяковского «я люблю смотреть, как умирают дети» – гротескный вызов миру «маленьких людей» – перекликается со строками Шварц о младенце – кровавой ягодке, которого мать выплюнуть на свет решилась.
Потоки крови и жертвенная кровь Поэта, окропляющая мир, жестокость, агрессия, тлен – все это в избытке в произведениях обоих авторов, и не случайно Елена Шварц горячо вступается за собрата в своем эссе. Ее рассуждения о Маяковском-богослове из разряда словесной эквилибристики, примечательнее другое – в начале эссе Шварц оговаривает термины: «душевный» значит – не духовный, «хороший» – судящий других с определенных этических позиций». Ее сочинение посвящено книге «Воскресение Маяковского», но главным образом ее автору, Юрию Карабчиевскому, и здесь позиция «нечеловеческого сострадания» предстает во всей красе. Карабчиевский ограничен и ущербен, поскольку он «хороший» человек и достоин лишь циничной насмешки над тем, что своей гибелью «собезьянничал» смерть Маяковского. Наступление на святотатца идет по всем фронтам, не всегда убедительно, но со страстью, и суть его сводится к сентенции Ницше: «…для духа быть добрым – болезнь… вы добрые и справедливые! В вас много смешного и особенно ваш страх перед тем, что до сей поры называлось "дьяволом"!» Однако судьба самого Ницше свидетельствует о том, что дьявола все же стоило опасаться.
Поскольку, по утверждению Ницше, Бог умер, дьявол мог беспрепятственно заниматься привычным делом – обольщать людей, исполняя желания – власти, славы, любви, – а затем губить их. Маяковского прельщала идея изменения старого мира и создания нового, в котором он, Поэт-Сверхчеловек, займет должное место. Он неоднократно обращался к этой теме («Облако в штанах», «Человек», «Владимир Маяковский»), и послереволюционное время, казалось, открыло возможность осуществить честолюбивую мечту. Можно было провозгласить себя главнокомандующим «армии искусств» и издавать приказы, требовать, чтобы к штыку приравняли перо, объявлять себя полпредом советской культуры за рубежом, обличать, прославлять, не замечая, что оказался в рабстве, превратившись, по собственному признанию, в советского чиновника. Ницшеанство бесплодно, и Сверхчеловек лишь орудие и, в конечном итоге, жертва враждебных, демонических сил.
В произведениях Маяковского поражает обилие христианских реминисценций, он ведет яростный спор с Богом и с «оплеванным голгофником» Христом, кощунствует, проецирует на себя жизненный путь Спасителя, грозит зарезать «божика», декларирует желание «потеснить» Творца, воспроизводя таким образом библейский миф о дьяволе, который решил соперничать с Богом и был за это низвергнут с небес. Завершение жизни Маяковского напоминает этот сюжет. 30 декабря 1929 года, за несколько месяцев до его гибели, у Маяковского собрались друзья, чтобы отметить двадцатилетие его литературной деятельности. Всеволод Мейерхольд оформил торжество как маскарад: из театра привезли костюмы, и гости в причудливых нарядах расселись вдоль стен в ожидании хозяина. Далее, повествует мемуарист, входит Маяковский и в центре комнаты «садится верхом на стул, надевает на себя маску козла и козлиным блеянием отвечает на все "приветствия"». Сюжет легко узнаваемый – это сборище ведьм, чертей и прочей нечисти в Вальпургиеву ночь вокруг своего повелителя – Дьявола, появляющегося в образе козла. Маяковский не мог не знать этого, и его появление в роли Дьявола – последний, шутовской вызов Богу. Самоубийство Маяковского, произошедшее в Страстную неделю 1930 года, читается как финал притчи о бунте и поражении Сверхчеловека.
Через полстолетия после завершения «серебряного века» образ Сверхчеловека-победителя изрядно поблек, но сохранил основные черты: «дионисийское бешенство» творцов, одаренных особой духовностью, презирающих милосердие, доброту, все этические ценности «маленьких» людей. Провозглашенная Ницше смерть Бога, враждебность к христианству – «религии сострадания», проповедь имморализма, крайней степени индивидуализма таили в себе опасность, и драму человека, выбравшего этот путь, можно проследить в творчестве Елены Шварц. В ее поэзии важное место занимает мотив богоборчества, но, в отличие от Маяковского с его прямым вызовом Богу, она выбирает путь, о котором Ницше писал, обращаясь к «маленьким людям»: «В вас много смешного и особенно ваш страх перед тем, что до сей поры называлось "дьяволом"».
Поэтический мир Елены Шварц в значительной степени связан с демонизмом, в его темной стихии она черпает вдохновение и энергию. Примечательны ее слова о своем «средневековом сознании»: поэтессу с юности привлекала эзотерика, оккультизм, а также средневековая патристика, в которой важное место уделено природе и проявлениям демонизма. «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя», – заметил Ницше, и это вглядывание вызывает духов из темных глубин. Множество произведений Шварц посвящено бесам, ведьмам, ведьмакам и прочим демоническим существам:

Близка Вальпургиева ночь,
Возьмем с собою крошку-дочь
И там её съедим.
Пускай не знает наших мук,
А мы с тобою, милый друг,
Червя себе родим.

Один из сквозных сюжетов поэзии Елены Шварц – отождествление ее героини с ведьмой со всеми мифологическими приметами – кружением перед полетом («Верченье»), колдовством («При черной свече»), зловещими обрядами:

Скинула семь шкур, восемь душ, все одежды,
А девятую душу в груди отыскала,
Она кротким кротом в руке трепетала…
Я ей глазки проткнула, и она умирала.

В этом фантастическом мире, где «демоны, как воробьи, сидят на проводах», все вывернуто наизнанку: тьма – это свет, ангел – это демон, а душа поэта «что ни родит… хоть ангела, хоть черта, она для опытов чудесных рождена». Однако поэт не ограничивается эмпирическим описанием бытования бесов и ведьм, а излагает теорию, объясняющую высшее назначение и ценность этих существ. В эссе «Вид на существование, или путь через кольцо» Елена Шварц раскрывает истинную цель сотворения мира и назначение человека в этом мире. «Земля была задумана чем-то вроде трудового воспитательного лагеря для падших демонов», а человек не создан по образу и подобию Божьему, он не «зверь-цветок», а всего лишь орудие для исправления бесов. Бог «сотворил человека, через которого [им] и открыт путь спасения. Ведь человека нет вообще», он только оболочка, в которой вселившиеся бесы искупают свои грехи. Когда все они перевоспитаются и вернутся на небеса, отпадет надобность и в человеке. Утомительные уверения в ничтожности человечества, как средство самоутверждения, характерны для приверженцев Ницше, который признавался: «Великое отвращение к человеку – оно душило меня». Однако в суждениях Елены Шварц нередко встречаются комические штрихи, заметно снижающие эффект. «Можно возразить, – пишет она, – "бесы веруют и трепещут, а многие люди – нет, значит – они не бесы". Но ведь Юнг доказал присутствие во всякой душе, в ее бессознательном, глубокой веры». Ну уж если сам Юнг доказал, то ни людям, ни бесам больше рассчитывать не на что.
«Есть и такие, которых тянет вниз: их демоны тянут их. Но чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение их к своему Богу», – заметил Ницше. Состояние «вожделения», одержимости передано в стихах Елены Шварц с предельной яркостью:

Там звери чьё-то тело тащат
В нагроможденье скал,
И с глазом мёртвым, но горящим
В колодце тёмном и кипящем
Бог, погребен, стоял.
……………………………………..

В их чёрно-белой долгой мессе
Ползу и я в снегах с любовью,
Ем серый снег вразмешку с кровью.

Все связанное с Богом, религией отталкивает и страшит.

Это сокол – мощный, хищный.
Он клюёт, плюёт мне в темя…
Этот сокол – сам Господь.

Или:
Алмазные глаза икон
По-волчьи в ночь мою смотрели.

…И все же ни у кого из современных поэтов так часто не встречается слово «Бог». В стихах Елены Шварц Он является в разных, порой неожиданных ипостасях. Вероятно, Ницше был неточен, Бог не умер, но, утратив святость и мощь, был как бы приручен: вот Он мается в очереди в пункте приема бутылок («Горбатый миг») или играет, как бойкий львенок, с Ноевым ковчегом (Со дна достанет, закружит и в пасти носит); Его можно пожурить (Я не Бог, я жалею собак) и даже поймать на удочку (А на сонной воде может Сам им прельститься – / Бог клюёт хорошо в камышах). К этому земноводному существу бессмысленно обращаться за помощью, и в трагические минуты она взывает к другой силе:

Никого, кроме Тебя,
Нету больше у меня,
Никого же, ничего же –
Кроме боли и огня.
Божеская немота,
Человечья глухота,
Над Тобою высота,
Под Тобою глубина,
Высота и глубина.
И в одном глазу лазурном
Дырочка видна,
А в другом глазу пурпурном
Нету дна.

Тот, к кому обращена эта мольба, Дьявол, который не знает пощады и жалости и не собирается упускать свою добычу. Тема союза с демоническими силами в обмен на возможность стать творцом-Сверхчеловеком – одна из важных в творчестве Елены Шварц, так же, как развязка этого союза в изображении ада, населенного бесами («Гостиница Мондэхель»). В этот фантасмагорический, сумрачный мир было бы невозможно заглядывать, если бы не чистый звук в тех стихах, где отступает наваждение и появляются гармония и свет. Судьба поэта нередко складывается как притча, и Елена Шварц, не дожидаясь интерпретаторов, сама выбрала ее сюжет в традиции романтизма: посланец Бога в последний миг спасает душу грешника от адского пламени.

Когда же ангел душу понесёт,
Её обняв в тумане, – и во пламя,
Нет тела у меня и нету слёз,
А только торба в сердце со стихами.

Но прежде чем влететь в распахнутый огонь,
Не жги – молю – оставь мне эту малость,
И ангел говорит: оставь её, не тронь,
Она вся светлым ядом напиталась.

From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

sart27: (Default)
sart27

July 2015

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
1920 2122232425
262728293031 

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 21st, 2017 06:34 am
Powered by Dreamwidth Studios