sart27

Стихи Кривулина 1981 года практически не печатались, не вошли они и в парижский двухтомник - пропали при пересылке. Но в сети обнаружила среди прочих, поздних, несколько текстов того времени:
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ. ВЫПУСК 23-Й. ПАМЯТИ ВИКТОРА КРИВУЛИНА
с опечатками, как водится (непременные издержки самиздата), поэтому вывешиваю здесь, и кое-что еще из писавшегося тогда же, подряд.

где руина коммуникаций

напряжена до звучанья

эоловой арфы а ветер изображают

с лицом человека раздувшего щеки

на востоке дыханья

на самом восточном востоке

где жилища слов подымают высокие крыши

где жалюзи опускают –

столько света от моря и столько тепла от песка

что по решетчатой лестнице солнечных палок

по разграфленной беленой стене

можно взобраться пролезть на чердакъ и смотреть

и увидеть

на востоке невероятного полдня

какого-нибудь человека

***

на выживание испытаны три поколения леших

опухоль центра и метастазы предместий

даже цветы населившие Пригород взвизгивают и брешут

словно предчувствуя самые худшие вести

***

февраль подоспеет – и я обнаружу

новое небо а новую землю

наверное никогда

не увижу

***

реки мосты остальная природа

от частого употребленья

стертая продранная на сгибах

автофургон загруженный бумагой

с ревом протискивается в ворота

оледенелого стихотворенья

площадь набережные и склады

сторожевая будка с поэтом

еле-еле рифмуется – связано слабой

связью – но рыжие псы на решетках

люков окутаны паром

прижимая впалое брюхо

к железным ребрам

ржавчина древних моторов

из-под льда проступает как пятна

прошлогодней горелой травы –

прошлая ржавчина и стихотворная форма

речи беспомощна и необъятна

воет буксует раскачивается на рессорах

тупорылый трайлер октавы

прямо – ворота и слева и справа –

вся остальная природа

***

ах как надсонит апухтит лиловеет

над поэтом–соловьем

сам фабричный воздух соловеет

воздух съеденный живьем

умер умер пушкин полевелый

тайный шум произведя

простыней покрыт зернисто-белой

труп весеннего дождя

кончился бретон со всеми в ссоре

черным кубом вознесясь

к облакам теоретического моря

к ливням рушащимся в грязь

рыхло стало, сделалось бумажно

вялою рукой ладонью влажной

правильный поэт оглаживает речь

больше нет несчастных и счастливых

и апоплексический загривок

залила бычачья желчь

***

о нет, не участия просишь ни дальней дороги ни счастья

выходишь из дому, а город какой-то понурый

ну вот, говорят, несвобода удавки цензура

а те отвечают нельзя потому что начальство

но даже декрет не заставить разжать

сведенные судорогой вековой

губы и разве что мать-перемать

наполнят концлагерь языковой

***

нету ничего – а раньше?

раньше – лирика над лютней

и в толпе немноголюдной

с обезьянкой-музыкантшей

флейтица – змея прямая

раньше – все, а нынче нынче

безобразно половинчат

ничего не издавая

музыкальный агрегат

в зимнем заспанном пейзаже

за окном вагонной сажи

выгибается назад

женовидный стан виолы –

гимнастический, вполнеба –

как невовремя, нелепо

врубленная радиола

***

веревка и топор, аэродром и верфь

строительный разгром – но где? в конце или вначале

великой нации?

империя сама себя развалит

сама себе и царь и червь

ей нечего бояться

заизвесткованный скелет четвертого ивана –

он больше остова галеры боевой )

на стапеле где облачко меж ребер

где хлопанье и хрип трофейного баяна

где обыватель пораженный с головой

ушел в историю и обмер

ее махину созерцая

под небом вечно-голубым

***

разглядыванье слов настолько ни к чему

что при неярком свете бытовухи

я радуюсь любой неграмотной старухе

как долгожданному письму

любому чтению губами шевеля

и вслух и босиком и в мареве белесом

когда лежит за типографским лесом

неразграфленная прекрасная земля

усвоенная с голоса, живьем

земля молитвы полувнятной

но свиток Мира ясен допечатный

в деснице ангела на фоне золотом

***

что лицам лица говорили?

меня обставшие портреты

столицы глаз, периферии

камчаточных ушей – земля родная!

на доску нескончаемого лета

трехъярусными веерами

наклеенные лики офицеров

симметрия и позвоночный сгиб –

страна родная! – реки и долины

быки разрушенных мостов

поддерживают нас как бы в полете –

военной косточки, армейской сердцевины

трехтактное лицо при добром повороте

открыто словно проходная

без турникетов и барьеров

***

немногорадостный праздник зато многолюдный
пороха слаще на площади передсалютной
темный пирог мирового огня
и александровская четверня

детство мое освещали надзвездные гроздья
зимний дворец озарялся и потусторонняя гостья
          астра или хризантема росла и росла
           гасла – и все выгорало дотла

помню ли я толкотню и во тьме абсолютной
свое возвращение к вечности сиюминутной
пересеченье потоков тоску по минувшему дню
и александровскую четверню?

                  помню ли я разбеганье свистящих подростков
                  хаосъ какой-то из шапок обрывков набросков
                            цепи курсантов морских
                  помню ли я? – или полубеспамятный скиф

вместо меня это видел и вместе со мною забыл
черные руки отняв от чугунных перил?

***

Господь со знаменем – воинственный Господь
Доспехи на святых, над ними – орифламмы
их копья прободающие плоть
их огнедышащие раны

приходит войско приступом беря
московский вавилон парижскую блудницу
содом нью-йорка и – по манию царя –
всемирный рим, последнюю столицу

ступает конь на выжженой земле
тягач ползет по застекленным травам
здесь люди жили в мерзости и зле –
и вот над нами – серп господней славы

***

какое будущее вспыхнув озарится
в цепях аллегорических картин
и разве будущего исподволь хотим
когда о будущем о будущем твердим
его разыгрывая в лицах

возможно всё: и увяданье здесь
и очарованное бегство за границу
играют молча синие зарницы
но грянут фиолетовые птицы
прощальный гимн – и ты исчезнешь весь

ничто не погибает беспричинно
но выбирая между двух смертей
бубня о будущем – о будущем детей
и что вокруг пустее да пустей –
я вдруг почувствую: действительно пустынна
вся область голоса где эхо леденея
отскакивая от оконного стекла

стучит по мостовой (она белым-бела!)
и собеседники с которыми свела
судьба – не люди но идеи
живых людей, когда припоминая
их интонации, едва ли узнаю
знакомые слова – прозрачная, сквозная
беседа – как наверное в раю
текла река общенья неземная

но это не вмещается в мою
пустую речь которую пора
прервать – и верно! прерываю