sart27

1. Гражданская война. Адам

Мелким бесом завилась дорога.
Не летит – петляет символическая тройка:
Даль белым-бела и даль полога.
– Слушай, дядя, придержи, постой-ка!

Седока мутит. Возница в богатырке
подмигнул, поворотясь, присвистнул.
На глазастых, на живых колесах, как бы в цирке,
наш ли Цезарь переходит Вислу?

Или ихний островерхий Кайзер
катит гаубицы вопреки движенью солнца,
вперекор истории? не все ль едино – кайся.
Кайся, память, ничего не остается.

Глянь-ка, пыль последней лошадиной битвы.
Перед гибелью лихой не легче ль пыли
барские твои грехи? И детский пар молитвы,
пар идет к Престолу – чтобы нас простили.

Здесь мешаются орудья, люди, кони.
Там – начальство крепкое, тройное.
Голубь, генерал святой Духонин,
среди свиты, в окружении конвоя,

сабля наголо, привстав на стременах
жертвенного первенца встречает.
Сердце Мира – сердце вырвано в сердцах,
но краснознаменный орден полыхает

и улыбка белозубая в усах.

II. На параде. Ева

С тех пор, как техникой сменился дробный грохот,
не цоканье копыт, но ровный гул
царит над площадью, где вечный караул,
и где не взвизнет, не завьется в хохот,
слезу не пустит кружевную
девица светская – домашнее растенье.
Не вырвется она, прорвавши оцепленье,
обвить в экстазе дулю броневую.

Теперь толпа напрасно ждет своей
красивой радости – в буденовке, в плюмаже
не прогарцует моложавый царь зверей,
и новые кентавры наши
не въедут в сердце женское рысцой.
Идут моторизованные силы,
осьмиколесные консервные могилы.
– Что медлишь, Ева? Яблочко с гнильцой?

III.
Когда-то в Голландии. Ева-Мария.

Бог милостив. Меня коснулась милость.
Какие солнечные дни!
Вошла служанка: что-нибудь случилось?
вы звали? На, голубушка, взгляни –
письмо из Индии, ах да, читаешь по складам,
так вот, - письмо из Индии, он пишет:
вернусь в июле, деньги льнут к деньгам.
Я – памятью к тебе и черепичной крыше.
Патент купил. Теперь он лейтенант.
В его распоряженьи восемь пушек
Представь: мундир и перевязь, и бант,
и офицерский шарф! и тьма других игрушек.
Я счастлива, ты знаешь, я ревную
его – к его одежде, к наглой ткани

что ластится к нему и, кожу неземную
бесстыже гладя, у меня ворует
легчайшее тепло моих касаний.
Вернется офицером! нет, подумай:
сюда войдет как ливнем золотым
осыпанный! смешаюсь. Дура-дурой.
Его не вижу – океан за ним.

Какие запахи – моската, парусины,
тропических цветов и темных потных тел.
Благословен Господь, во образе мужчины
являющийся нам! ты слушаешь? задел
меня крылом не голубок почтовый,
но целый мир – необъяснимый, новый,
не ведающий, где его предел.

IV.
Война в горах. Новый Адам.

Не ходят письма. И война в горах
(он говорил, когда пустили в отпуск) –
занятие пустое, так, рутина.

Безвылазно в казарме. Вечный страх –
а вдруг дизентерия? все опрыскать!
Повсюду хлорка. Видишь ли, мужчины

народ неаккуратный. Так дичаешь
за первую неделю, а вторая
и сотая уже неразличимы.

Я до того дошел, что дней не различаю –
где пятница? где воскресенье – Рота,
построиться! Какие развлеченья?

Случается, придет приказ
об усиленьи воспитательной работы.
Читаешь, радуясь: пока что не про нас.

В соседней части были два таджика,
бежать пытались – их потом нашли
с глазами выколотыми, орущих безъязыко,

валяющихся, как мешки в пыли.
Там – самострел, здесь лейтенант подстрелен – есть
подозренье, кем-то из своих…

Туземцев не видал. От всей природы
одна жара. Жара уже в апреле,
и прелая вода – в любое время года.

И прорва прочих радостей простых.

1983