sart27

Я – трамвайная вишенка страшной поры, - писал Осип Мандельштам весной 1931-го, разумея под этим образом трамвайный ремень, ухватившись за который только и возможно ехать – и тряско, и давко, и некуда руку девать, как только выпростать, вздеть её вверх, судорожно, в кожаную петлю над головою. Невысокие граждане буквально должны были висеть, едва касаясь ногами ёрзающего пола. А если поверить мемуаристам, утверждающим, что поэт был выше среднего роста, тогда еще жестче: трамвайный поручень с гроздьями каскадеров-пассажиров, вишенок-висельников. Мы с тобою поедем на А и на Б, посмотреть, кто скорее умрёт…

А что у меня перед глазами, - во втором составе, в прицепном красном вагоне (tram – трэме) с ещё не закрывающимися старыми дверями и широкими площадками с поручнями? С рисунком перекрещенных вишенок (исторический факт) на боках? «Заблудившийся трамвай» Николая Гумилёва, и первый трамвайный парк в Петербурге рядом со Смоленским кладбищем, и волшебная пуговица с форменной тужурки первых водителей трамвая, чудом попавшая в хаотичную коллекцию.

Мы – пассажиры последних трамваев, наблюдающие - с грустью, равнодушием или облегчением (чувства в данном случае не учитываются), как железные динозавры вымирают. посмотреть, кто скорее умрёт Боюсь, что и небольшого остатка моей жизни хватит, чтобы стать тому свидетелем.

Последний трамвайный парк. Московский парк Юрского периода.

На наших глазах этот вид городского транспорта (отцовско-дедовский: привычный - "а еще шляпу надел!"; прадедовский: единственный), превращается в реликтовый, архаичный, – и скоро он вообще грозит трансформироваться в игрушку, - стилизованную под «ретро» игрушку для прогулок туристов по старой Москве, Питеру, Киеву, Нижнему Новгороду (кажется, в этом городе давно уже остался единственный кольцевой маршрут в центре). Мои загулявшие московские гости как-то раз возвращались домой – с Дворцовой площади на Петроградскую Сторону - в карете, потому что такси поймать не смогли. В результате оказалось дешевле.

Да и то сказать, - трамвай прожил две полные человеческие жизни. Пора и честь знать. Заходя сегодня в трамвай, снимите, граждане шляпу.

В Петербурге трамвайные маршруты и их номера не менялись десятилетиями. И главным – самым старым - своим маршрутам город обязан Александру Меньшикову. Когда в порыве вдохновенной шизофрении Петр I решил превратить столицу России в Северную Венецию (в Амстердам, на самом деле), он поручил своему ближайшему сподвижнику осуществить это рискованное мероприятие сначала на Васильевском Острове - тогдашнем предполагаемом центре. Выделенные из государственной казны деньги на рытье каналов Алексашка пропил, построил себе шикарный дворец на набережной, а на каналы и гондолы средств не хватило. И слава Богу.

Потом Меньшикова сослали в Берёзово, ямы с мутной водичкой засыпали, и спустя 200 лет на месте предполагаемых каналов – по 1 и 8-9 линиям, по Среднему проспекту проложили трамвайные рельсы.

Мы жили на 9 линии Васильевского, когда пришло известие, что умер Бродский. Он – там, а мы здесь. Дома оставаться невыносимо, и я вышла в ночь, в метель. Сколько-то часов бродила по Острову, на который сыпались огромные хлопья снега – сухие, наискосок, - и ни одного человека. Кромешную тьму прорезали только трамваи с ярко освещенными окнами, но и за этими окнами – ни души. Неуверенна, что внутри находились хотя бы вагоновожатые; скорее, я уверенна в обратном. Летучие голландцы, проносящиеся мимо меня на предельной скорости – в никуда. Последние трамваи Санкт-Петербурга. Конец Прекрасной Эпохи.